«ПЕРВЫЙ СРЕДИ РАВНЫХ...»
Нормативные документы
Противодействие коррупции
Поступающим
Студентам
Выпускникам
Проект 5-100
Аккредитация специалистов
20.08.2006

Откуда ждать спасения

Дети, больные раком, надеются на сознательных бизнесменов.

Число детей, больных раком, за последнее десятилетие увеличилось на 20%, несмотря на большой прогресс в лечении. Заместитель директора НИИ детской онкологии и гематологии Российского онкологического научного центра имени Н.Н. Блохина, главный детский онколог Минздравсоцразвития РФ Владимир ПОЛЯКОВ связывает это с отсутствием "онкологической настороженности" у наших врачей.

- Владимир Георгиевич, почему происходит резкий рост заболеваемости?

- Мы, ученые, относим это на счет экологической обстановки. В местах, где находятся химкомбинаты, лакокрасочные, асфальтовые и цементные заводы, предприятия тяжелой промышленности, загрязненные радиацией участки, здоровье населения хуже по всем параметрам. Так что чаще всего это все-таки воздействие внешних факторов, и лишь небольшая доля заболеваний в детской онкологии связана с наследственностью.

- Даже на начальной стадии болезни умирает от 5 до 41 ребенка из 100. Значит, врачи бессильны?

- Все-таки давайте говорить не о смертности, а о выживаемости. Определенные успехи есть. К примеру, в последние годы при 1 - 2-й стадиях опухоли сетчатки глаза выживает более 90% детей; при 3-й стадии - около 60%, при 4-й - около 25-30%! За последние 10 лет у нас не погиб ни один ребенок от рака щитовидной железы. При саркоме мягких тканей в целом выживает около 70%, хотя здесь Россия пока отстает от мировых стандартов - из-за недостатков в организации онкологической помощи, в частности, из-за поздней диагностики, и самое главное - недостаточного финансирования.

В прошлом году у нас в центре была защищена кандидатская диссертация по лечению опухолей печени у детей младшего возраста. Раньше они все погибали. Сейчас почти в 90% случаев удается достигнуть эффекта. Что касается рака крови, то выздоровление наступает в 65-90% случаев в зависимости от вида заболевания. Колоссальные успехи достигнуты, например, при лечении острого лимфобластного лейкоза.

- Правда, что на 100 вновь выявленных заболеваний приходится 10 запущенных?

- Значительно больше! Дело в том, что практически у всех педиатров, детских хирургов и врачей других специальностей отсутствует онкологическая настороженность. Как правило, мысль о наличии новообразования возникает в последнюю очередь. Например, приводят ребенка с саркомой верхней челюсти, а его начинают лечить от гайморита. В целом диагностика слабая, знаний мало. Есть и социальные факторы - родители поздно обращаются к врачу, ошибочно думая, авось какая-нибудь шишечка сама пройдет. Онкологическая настороженность должна формироваться со студенческой скамьи. Я сам первого в своей жизни онкологического больного увидел уже после института. Но это было давно, а сейчас есть курсы, кафедры онкологии.

К нам в центр поступают дети, до этого лечившиеся от чего угодно, только не от рака. По статистике, у 75-80% поступивших к нам детей болезнь находится на последних стадиях, а с первой я вообще не помню случаев!

- Уровень онкологических заболеваний у нас выше, чем в других странах?

- В некоторых странах он выше, чем у нас. Это связано с географическими, эпидемиологическими, этническими и другими условиями. Например, в Юго-Восточной Азии больше заболеваний печени, носоглотки, в Латинской Америке - опухоли глаза. А в целом уровень заболеваемости в мире - от 10 до 15 случаев на 100 тысяч детей ежегодно. У нас в регионах он тоже разный. В одном - 8, в другом - 15. Хотя эти цифры могут не отражать реальной картины - просто плохо ведется учет.

Самый большой уровень заболеваемости в Северо-Западном и Дальневосточном федеральных округах, в Ставропольском крае. Все зависит от того, как поставлена работа. В одном месте есть детские онкологи, отделения, в другом - нет. Наша задача - привести все к единому образцу.

- Правда ли, что из проекта министерского приказа о приоритетных программах исчезла программа по детской онкологии?

- Не только по детской, а вообще по онкологии! Не могу это объяснить, вероятно, есть политические мотивы, о которых я не знаю.

- А что делает государство, чтобы снизить детскую смертность от онкологических заболеваний?

- Ну, во-первых, позволяет нам работать. У нас прекрасный институт, сотрудники с богатейшим опытом. Нас обеспечивают препаратами и оборудованием. Но в целом на медицину дают мизерные средства. Если сравнить процентное соотношение долей бюджетов, выделяемых на медицинское обеспечение, то мы отстаем от развитых стран в пять - шесть раз. На те деньги, которые выделяет государство, мы обязаны вылечить всех детей. Квота на ребенка составляет 79 800 рублей - 10% от необходимого. Этой суммы хватает на две недели стационарного лечения. А если речь идет о высокотехнологичном лечении - трансплантации костного мозга, эндохирургическом вмешательстве, микрососудистой хирургии, то этих денег не хватает. Трансплантация мозга обходится в 30 тыс. долларов.

- А сколько делаете в течение года?

- В нашем НИИ - 50 трансплантаций, еще около 50 - в республиканской больнице, 30 - в Санкт-Петербурге, сейчас открылось отделение в Екатеринбурге. Всего получается около 110-120 трансплантаций за год. А надо - полторы тысячи. Но трансплантация бывает разной. Есть, к примеру, аутотрансплантация, когда стволовые клетки забираются у больного, консервируются и после терапии ему же вводятся. К сожалению, она не всегда помогает, поэтому используется еще аллотрансплантация - от совместимого донора. У нас нет регистра и банка доноров. Сейчас нам приходится делать запрос в Европейский банк, высылать образцы крови, и по ним подбирается подходящий донор. Эта процедура длится месяц - полтора. Подбор донорских клеток стоит 17-20 тыс. евро. Эти клетки переправляют сюда, и уже здесь проводится трансплантация.

- Что мешает создать банк данных?

- Для начала надо вложить 30-40 млн. долларов. Еще надо, чтобы у людей появилось сознание: желание стать донором, кому-то помочь. Это существенный момент. Я был в Беверли-Хиллз вместе с директором Лос-Анджелесского госпиталя. Я с изумлением наблюдал, как выступали люди и предлагали деньги на реализацию обсуждавшейся программы. К концу вечера набралась огромная сумма. Потом комитет распределил ее по различным медицинским учреждениям. В том числе и нашему НИИ досталось 100 тыс. долларов. На эти деньги мы провели рассчитанную на три года программу, за счет которой научились лечить рецидивы опухоли почки. Уже обкатанный ее вариант сейчас широко внедрен во врачебную практику в России.

- В России вы сталкивались с подобной практикой спонсирования?

- Нам помогают общественные организации, фонды, предприятия и отдельные сограждане, которые жертвуют средства на лечение детей. У нас есть свой фонд "Настенька", функционирующий на базе отделения трансплантации костного мозга. Он очень много помогает: закупает не только препараты для конкретного ребенка, но еще и оборудование. Реальную помощь оказывает Союз благотворительных организаций России. Он участвует в мероприятиях по оказанию помощи детям, нуждающимся в трансплантации костного мозга, закупает дорогостоящие препараты. Я знаю, что он помогал и республиканской больнице, собирал деньги для лечение детей за рубежом. А в последнее время содействовал в приобретении эндопротезов, которые стоят от 7 до 25 тысяч долларов каждый. Благодаря таким протезам ребенку удается сохранить конечности.

Онкология - очень дорогостоящая и затратная часть медицины. Не только Россия - ни одно государство мира не в силах лечить онкологических больных лишь за свой счет. Поэтому мы вправе рассчитывать на спонсорскую помощь. Конечно, в России она составляет не 80% бюджета, как в США, но хорошо уже то, что находятся неравнодушные люди, готовые проявить сострадание к больным детям.


Исходная статья: "МОСКОВСКИЕ НОВОСТИ"
Авторы:  Владимир Гундаров