«ПЕРВЫЙ СРЕДИ РАВНЫХ...»
Нормативные документы
Противодействие коррупции
Поступающим
Студентам
Выпускникам
Проект 5-100
Аккредитация специалистов
11.05.2005

С могилы фельдмаршала фон Пауля Гинденбурга

Многоуважаемый ректор Московской медицинской академии им. И.М. Сеченова!

По случаю приближения юбилея 60-летия Победы в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг. я вспоминаю своего отца Алексеева Сергея Андреевича, выпускника Вашей академии, в то время 1-го Московского мединститута. После окончания института в 1940 году он был направлен на работу в г. Улан-Удэ, там и призван в ряды РККА. Началась война. Полк, в котором он служил, погрузили в эшелоны и отправили на фронт. Думаю, что Вам и Вашему коллективу будет интересно узнать о нелегкой судьбе моего отца, Вашего коллеги-врача, инвалида Великой Отечественной. Даже в плену, в концлагерях он умудрялся вести какой-никакой дневник. Дополняю его своими записями воспоминаний отца.

Алексеев Александр Сергеевич.
Мой адрес: 433210, Ульяновская обл., Карсун, ул. Куйбышева, 18, кв. 3

Алексеев С.А., г. Чита, 1940 г....У меня дома хранится кусок красной шелковой материи — это клочок — нет, не нашего! — немецкого знамени. Отец привез его, возвратясь из немецкого плена. Дело в том, что вблизи лагеря Гогенштейн, где перед освобождением находился отец, была могила фельдмаршала фон Пауля Гинденбурга. В часовне-памятнике хранились немецкие боевые знамена многих прошлых войн. Отец, направленный из лагеря за медикаментами, оторвал клочок материи с одного из флагов.

При отступлении немцы могилу Гинденбурга взорвали. «Трофей» отец привез домой. Память...

О немецком плене отец не любил рассказывать, но мы, родственники, понемногу выспрашивали у него наиболее памятные ему эпизоды. Особенно мне интересно было знать, как он попал в плен?

...Мирная служба молодого военврача была недолгой. Стрелковый полк из Улан-Удэ прибыл в Белоруссию, где вошел в состав 16-й армии. Под Борисовом шли тяжелые бои. Наша армия отошла к Орше. В тылу ее немцы выбросили десант. Весь медсанбат оказался в окружении. Слуцк, лагерь, советских военнопленных. Врач Сергей Алексеев определен хирургом в лазарет.

Вспыхнула эпидемия тифа. «Красная казарма», как ее называли в лагере, была блокирована. Всех, кто пытался ее покинуть, расстреливали на месте без предупреждения. В здании красного цвета находилось несколько тысяч наших, советских людей. Немногие выжили в этом аду.

Отец рассказывал:

«Меня, врача, послали туда на обследование. Издали увидел, как из окон второго этажа спускаются по стенам подтеки и наросты нечистот. Люди оправлялись прямо из окон. В самом корпусе невыносимое зловоние. На полу — лужи. Со второго этажа по ступенькам ползет жижа. В этом потоке на трупе лежит еще живой человек, укрытый шинелью. Почти все военнопленные валяются на верхних нарах. Внизу нельзя — вши съедят. Под ногами хрустит не песок, не стекло — сплошная вшивая масса...

В другом помещении два солдата друг против друга на соседних кроватях. Один выдыхает из себя дым, а другой его вдыхает, с жадностью ловит...

...Вот еще в память врезалось мне. Обед. Разливают по котелкам мутную жидкость. Один, еле живой, уже и есть не в силах. Смотрит на ведро и просит разливающего: «А ты помешивай, помешивай. Сильнее пахнет...» А нас, воевавших, все допытывают, почему не любим ничего рассказывать. Вспоминать-то страшно. На следующий день сам свалился в тифозной горячке».


Англичанам шли посылки из дома

В сорок втором отец записывает в дневнике:

«В октябре весь лагерь и госпиталь выехали с прежнего места. Бросили человек 60 безнадежных больных. Везли на открытых платформах. Ночью прибыли в так называемый лесной лагерь «Красное урочище». Нас, весь госпитальный состав, загнали в общий барак и наложили карантин. Тринадцатое число никогда не приносило мне счастья. Вот и сегодня, 13 ноября, со всех сняли сапоги и дали колодки».

19 ноября. Отправили дальше на запад. Снова карантины, бараки, нары. Здесь, на новом месте, кроме нас, 150 англичан-офицеров. Их тоже одели в колодки. Но на работу они не ходят. Получают из дома посылки.

В конце ноября вызвали меня с Уразовым в госпиталь к немецкому врачу. Он приказал вернуть нам сапоги и зачислить в штат. Старший врач лазарета мне не понравился: взбалмошный старик и не по годам трус!.. Удалось все же его уговорить взять и Давыдова. Теперь нас трое: я, Уразов и Давыдов. Штат с избытком. Мне предлагали поступить в Русский легион в качестве хирурга. Отказался».

Нам, домочадцам, отец рассказывал о своем побеге в Восточной Пруссии.

Немцы спешно эвакуировались из Сувалки. Там уже бросили не 60, а 6 тысяч инвалидов и туберкулезных. Спрыгнул на ходу поезда. Насыпь полотна оказалась высокой, но все обошлось благополучно. Шел на восток. Больше ночами, а днем прятался на отдых. Заходил в деревни. Спят себе безмятежно, дома не запирались. Брал съестное — и снова в дорогу.

Как-то лег на рассвете под забором в небольшом стожке сена, замаскировался. Проснулся от ритмичных толчков в спину и зад. Это немка-хозяйка тяпала грядку и толкала забор. Рядом с ней собачонка вертит головой. Такая мирная картина!.. Хотелось толкнуть женщину в зад, сумел сдержаться. «Не озоруй!»— сказал сам себе.

Но не всегда так. Шел через лес ранним утром. Немецкий говор: женщины с кошелками, с корзинками идут себе улыбаются. Я выскочил из-за деревьев — грязный, обросший, оборванный — да и крикнул во все горло: «Ого-го-го-о-о!» Немок точно корова языком слизала. Они с криком и визгом разбежались.

Подвел как-то кашель. Сначала очень повезло: хутор, сеновал над сараем. Задремал, что такое? Слышу русские песни. Оказывается на пана трудились наши военнопленные. При них немец-охранник с автоматом. Удалось связаться с «братишками». И хлеба дали, и сала. Заснул в душистом сене. И на тебе — раскашлялся. Надо мной немец-часовой кобуру пистолета расстегивает. Успел вскочить, оттолкнуть, а на лестнице— сам пан. Прямо через него и прыгнул во двор. В поле, в лес... Позади на хуторе — ругань, крики, лай собак. Однако погони не было.

А вот строчки, дословные, из рассказа отца:

Трофей с двуглавым орлом

«По полям, лесам и поселкам Восточной Пруссии шагаю уже вторую неделю. Помогает немецкая карта-двухкилометровка. (Вместе с дневником отец привез ее домой). Стало заметно приближение линии фронта — чаще попадаются полицейские, военные, а по ночам в деревнях стали появляться патрули.

...Иду ночью по улице села и вдруг из переулка окрик: «Hendehoch!». Два парня в гражданском, но с автоматами: «Papier?» Сдали меня в полицейскую тюрьму. Там приняли за шпиона, заставляли сознаться, где спрятал сигнальную ракетницу. «Врач я. Сбежал с эшелона!...» Твержу и твержу. Не верит мне следователь, рассвирепел. Бац пистолетом по зубам и по носу. Два зуба выплюнул, а нос до сих пор кривоватый. Слава богу, отправили не в гестапо, а снова в лагерь. Конвоиру приказали: «Если побежит, застрелить».

В местечке Гогенштейн под Алленштейном Сергей Андреевич Алексеев находился в лагере русских военнопленных до своего освобождения.

Строки из дневника:

20 августа 1944 г. Попался, кажется, в Мидхенах, откуда был направлен в Орстельбург. Ночевал там в городской полицейской тюрьме. Оттуда был перемещен в Гогенштейн, 8 суток — в штрафном бараке, затем 8 — в карцере. На день 600 г хлеба с водой... Здесь я простудился окончательно.

7 сентября 1944 г. Вышел из карцера. Чувствую себя очень плохо.

9 сентября 1944 г.
Положен в 3-й лазарет.

14 сентября 1944 г.
Направлен на рентген в 1-й лазарет. Инфекционный — главным образом туберкулезники, где и был оставлен. Обнаружилась открытая форма.

16 сентября 1944 г.
Чувствую себя скверно: большая слабость, сильная одышка, еле держусь на ногах, через каждые 30 шагов вынужден отдыхать. Вот теперь, кажется, попал на последний этап. По моим расчетам, самое большое дотяну до декабря.
18 сентября 1944 г. Ну, теперь испытал, кажется, все. Ничего не страшно, и после неоднократных мучительных размышлений пришел к выводу: такова судьба или воля Всевышнего, а с моей стороны сделано все возможное.

26 сентября 1944 г.
Какое странное желание: жду когда пропадет аппетит, такой мучительный голод испытываешь... И во сне все снится съестное. А главное, что и заснуть-то трудно от голода. Потому и хочется, чтобы пропал аппетит. Тогда спокойно можно лежать и ждать смерти.

Я не знал, что человека можно довести до такого состояния: человек начинает желать смерти как избавления от мук. Само событие не страшно. Вот напротив меня умирает один. Боже мой, как он мучается, ужасно смотреть. Такая жуть, что стараюсь выползти из комнаты. Скоро предстоит то же и мне. Медикаментов никаких. Хоть бы чуть-чуть облегчить страдания.

1 декабря 1944 г. Вот и пришел назначенный мною самому себе срок... А я жив и не только жив, но чувствую себя гораздо лучше. Чудес, конечно, не бывает. Причина моего спасения проста. В октябре из Гогенштейна в Тюри был направлен большой транспорт больных. Я в него не попал. Бог помог. Нас осталось всего 70 человек. Суп стали варить, сколько съешь. Густой. А у меня какой аппетит? Волчий! Силы появились, смог работать помощником санитара. Картошку стали возить в бурты. Опять еда.

1 января 1945 г. Новый год мне ничего не принес. Опять одна брюква. Чувствую себя снова скверно. Та же слабость, одышка. Голод, нестерпимый голод. За пол-литра баланды хожу на кухню чистить картошку. Пол там цементный. Сыро, холодно. Прямо чувствую, как теряю последние силы. И все же жду больших событий с фронта. Только этим и живу.

18 января. Началась паническая эвакуация немцев. Прилетели наши самолеты. Бомбили и обстреливали.

20 января.
Сегодня посты снялись и ушли.

21января. В 11 часов появились наши танки. Люди обнимаются, целуются, плачут. Часа через два появилась наша пехота. Наши к нам, военнопленным, относятся тепло. Угостили куревом с немецких складов, принесли всякой снеди. Остался работать с больными в лагере.

9 марта. Больных эвакуировали. Сами перебрались в Гогенштейн в в/ч 08283.

11 марта.
Из Гогенштейна выехали вместе с госпиталем в Мюнхаузен.

17 марта 1945 г.
Направили в резерв фронта в г. Инстенбург. Вызывали в СМЕРШ. Работаю ординатором в 1-м отделе у майора Гурьяна.

...Кроме обрывка немецкого знамени с могилы фельдмаршала Гинденбурга, отец привез из Германии еще один «трофей». История его такова:

«После побега из плена меня доставили в г. Гогенштейн. После отсидки в карцере повели на склад, где я должен был получить деревянные башмаки — колодки, котелок и ложку. Там я увидел множество котелков: французские, немецкие и русские. Мое внимание привлек медный: «Уж не русский ли? Ведь в Первую мировую здесь сражалась армия Самсонова...» Начал котелок рассматривать. Точно — наш. Вот и клеймо с двуглавым орлом. 1911 год. Надпись! «Т-во Кольчугина, Москва». Признаться, я очень обрадовался встретить русскую солдатскую вещь. 30 лет была «в плену» у немцев. Тогда и решил, что, если повезет вырваться, вернусь на Родину с этим котелком...»

Так и случилось. Котелок 1911 года находится теперь в Санкт-Петербурге, в Военно-медицинском музее.Алексеев С.А., г. Ульяновск, 1972 г.

...Медаль за бой, медаль за труд...


После войны инвалид Великой Отечественной, выпускник нашего учебного заведения Сергей Андреевич Алексеев вернулся на родину в Карсун. Работал в районном больнице, где более сорока лет работал фельдшером его отец, награжденный за трудовую доблесть орденом Ленина.

Уже после его смерти в семью Алексеевых пришло письмо от узника того же лагеря, где находился и Сергей Андреевич: «Ко времени прибытия Сергея у нас уже сложилась группа убежденных антифашистов, в которую входили наиболее подвижные военнопленные (работники госпиталя — врачи и санитары). Мы скрывали под видом больных всех, кто и в плену активно боролся с фашизмом. Оказывали помощь в питании ослабевшим, укрепляли в беседах с больными их веру в победу Советской Родины.

Дети могут гордиться таким отцом. Он был истинным патриотом, мужественным человеком: даже в самых жутких условиях не шел на сговор со своей совестью».

Думаешь о таких людях и охватывают душу слова поэта:

«Из одного металла льют:
Медаль — за бой,
медаль — за труд...»

Патриотизм, мужество и чистая совесть — у сильных людей. Они спаяны воедино!